Прусская армия в Семилетнюю войну перестала существовать, а Берлин оказался под русским управлением

Вершинин Лев Рэмович:

Семилетняя война — практически калька с войны Северной. В Европе появляется новый хищник. Очень зубастый. Фридрих Гогенцоллерн, объясняющий начало своих войн «наличием хорошей армии и живостью своего характера». Война эта фактически (по тем временам) мировая, поскольку за спиной Фридриха стоит Англия, щедро снабжающая его средствами и — пока Пруссия громит Францию и Австрию, — прибирающая к рукам французские колонии. России эта война, в принципе, совершенно не нужна (Фридрих на Восток не смотрит, ему бы Австрию обкорнать), но у Петербурга, черт побери, договор о взаимопомощи с Веной, а договоры, черт же побери, должны выполняться. Тем не менее, воевать Россия не хочет и тянет до упора. Вступает лишь тогда, когда французы крепко потрёпаны, а австрийцы фактически размазаны в пыль. И вновь очень удачно. Если проигрыши Фридриха (он не был совсем уж непобедим) союзникам имели тактическое значение, то после российских побед прусская военная машина фактически перестала существовать, а Кёнигсберг и Берлин оказались под русским управлением. Фридрих умолял о мире. Австрия и Франция не соглашались, ориентируясь на добивание. Но Россия сказала «да». И не просто заключила мир, но и увела войска со всех занятых и уже присоединённых к Империи территорий. Без аннексий и контрибуций. Позже станет модным обвинять Петра III, заключившего этот мир, в измене России и её национальным интересам, но если по совести, то этот невезучий царь, судя по всему, просто понимал: нельзя брать чужое, то, что в Россию не интегрируется, потому что в итоге получится болезненный нарыв. Вопрос по итогам: можем ли мы считать в данном случае Россию агрессором?

Доказать, что коварный Запад 1000 лет злоумышлял против мирной, не желающей ни пяди чужой земли России, без вранья невозможно. Поскольку континентальная Европа, за исключением вторжений 1812 и 1941 гг., не противостояла России как единое целое. Да и наша страна была точно таким же хищником политических джунглей, как и соседи.

Неудивительно, что в пассаже про Семилетнюю войну 1756–1763 гг. враньё начинается уже с первой строки. Она ни в коей мере не «калька с войны Северной» 1700–1721 гг. Пётр I напал на Швецию ради возврата наших прибалтийских территорий от Ивангорода до Корелы (Приозерска) захваченных шведами веком раньше. Пруссия ни одного клочка русских земель не захватывала.

Берлин на момент смерти Елизаветы 25 декабря 1761 года и фактического прекращения боевых действий русской армии не находился под русским управлением и прусская военная машина не перестала существовать. Напротив, она не без успеха отбивалась от превосходящих сил австро-российско-французско-шведской коалиции. Столицу Пруссии занял 9 октября 1760 года 35-тысячный союзный корпус, примерно поровну состоявший из русских и австрийцев, но уже через трое суток ему пришлось отступить ввиду угрозы атаки главных сил противника. Месяц спустя, 3 ноября, Фридрих ценой огромных потерь разбил потерь главные силы Австрии при Торгау. Затем 15–16 июля 1761 года шурин короля, герцог Фердинанд Брауншвейгский, при поддержке британского контингента нанёс поражение французам при Фелинггаузене. В то же время предотвратить падение важных крепостей Кольберг и Швейдниц (сейчас польские города Колобжег и Свиднице) пруссакам не удалось. Не смени Елизавету поклонник Фридриха Пётр III, Пруссию, конечно, задавили бы, но пролить крови ради этого пришлось бы немало.

Описывая дипломатическую часть конфликта, Вершинин, за исключением одного эпизода, избегает прямой лжи, подменяя её умолчаниями и демагогией. Австрия и Россия 2 июня 1746 года действительно подписали «Трактат окончательного союза между Российским Императорским Двором и Императрицею Римскою, Королевою Венгеро-Богемскою, Мариею Терезиею», однако подробности его в книге опускаются и не зря. Потому что по статье III обе стороны в случае нападения на союзника обязывались послать ему на помощь 30-тысячный корпус.

Между тем Елизавета послала против Фридриха около 100 тысяч человек и это ясно доказывает, что она вступила в войну не только ради помощи Марии-Терезии. Налицо стремление захватить Восточную Пруссию и удержать её за собой. Даже монеты для обращения в новых владениях Россия отчеканила. Осуждать царицу ни в коем случае не следует. Все захватывали, и пару веков спустя товарищ Сталин тоже часть региона с Кенигсбергом (ныне Калининградом) присоединил к СССР, а остальное отдал своим польским вассалом.

Восхваляя русскую императрицу за соблюдение союзного трактата, Вершинин ухитряется одновременно поставить в заслугу её преемнику нарушение договора. Для чего умалчивает о статье XII, по которой Петербург и Вена обязывались не заключать сепаратного перемирия. И лжёт, что Пётр обязался отдать Фридриху территорию, завоёванную ценой крови десятков тысяч русских солдат, потому что Россия не могла интегрировать Восточную Пруссию. Прекрасно могла, как интегрировала Эстляндию и Лифляндию, где все верхние слои общества состояли из немцев.

Пётр не мог этого не понимать, но рассчитывал в обмен на Кёнигсберг получить помощь Фридриха в грядущем нападении на Данию. В ходе Северной войны датчане захватили значительную часть владений отца будущего императора — герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского, и сын мечтал о реванше. Даже на престоле гигантской империи Пётр продолжал грезить отцовским клочком и его возврат стал настоящей манией непутёвого монарха. Прусский король обещал ему содействие, но авантюризм проекта был очевиден. В отличие от Восточной Пруссии, Гольштейн не имел сухопутной связи с Россией и даже в случае завоевания удержать его было невозможно. Кроме того, Дания как исторический враг Швеции, неизменно являлась нашим геополитическим союзником. В русско-шведских войнах 1700–1721, 1788–1790 и 1808–1809 гг. датчане неизменно били шведов в спину и тем самым способствовали российскому завоеванию Прибалтики и Финляндии. К счастью, свергнув супруга, Екатерина II гольштейнский поход отменила.


Прусская монета с профилем императрицы Елизаветы Петровны. Фото с сайта numisbids.com